Он работал с ведущими мировыми режиссерами, его звания и награды не перечесть, но общаться со Ступкой очень просто и легко. Это ироничный и мудрый человек.
– Где вы еще гастролировали?
– Мы ездили во Францию, в Америке были много раз. В этом году хотели поехать на Бродвей, но стоимость такого проекта очень большая. Там свои правила – две недели надо играть один спектакль при полных аншлагах. Если все же получится, будем играть “Тевье-Тевель” Григория Горина по произведениям Шолом-Алейхема – спектакль, который идет уже 21 год. Когда мы ездили на 150-летие Шолом-Алейхема, нас пригласила его внучка Бел Кауфман. Это американская писательница, ей было 98 в прошлом году. Шолом-Алейхем жил в Украине, его внучка смотрела наш спектакль и теперь хочет привезти его на Бродвей.
– Что дают гастроли театру? Вы, например, читаете рецензии?
– Обязательно. Жаль, что я в этот раз привез только пять спектаклей, так получилось. Хотел-то я показать девять спектаклей, чтобы увидели всю труппу. У нас молодежь шикарная! И среднее поколение очень хорошее. По окончании гастролей я бы хотел позвать театральных критиков и журналистов на обсуждение. Интересно услышать, что мы за театр, куда мы идем. Это очень полезно: и критика, и хвальба. Тут взгляд со стороны важен. В родном городе ты привык к своей критике, уже со всеми знаком и знаешь, как они отреагируют.
– Вы не раз говорили о том, что мечтаете сыграть роль молча, не произнося ни одного слова. Вы ведь имеете в виду не клоунаду или пантомиму?
– Нет, что-нибудь серьезное, драматическое. Комедию или трагедию. Мне это интересно. Ведь взглядом можно сыграть негодование, любовь, ненависть, подлость – все что хочешь. Но хочется, чтобы у такого человека была судьба. Потому что если судьбы нет, это пепельница.
– Отпускаете артистов на съемки?
– Обязательно. Я сам снимаюсь, поэтому я все понимаю. Только я их прошу, чтобы они снимались в хороших фильмах. Не всегда получается, правда. Но отпускаю. У нас есть, например, такой Алексей Зубков, он, по-моему, из Ленфильма не выходит.
– Одна из последних ваших ролей – в “Отторжении” Владимира Лерта. Судя по ролику, это очень необычный фильм. Он уже вышел в прокат?
– Нет. Я сам его еще не видел. Это молодой режиссер. Что-то в этом фильме есть, но на киевском фестивале “Молодость” его не очень восприняли. Хотя, быть может, это связано с тем, что там были какие-то проблемы с проектором.
– Чем может начинающий режиссер заманить вас к себе в фильм?
– Сценарием в первую очередь. Вообще, с молодыми я люблю сниматься. Ведь если они меня приглашают, значит, и я не совсем старый. Мне интересна молодежь. У меня есть свой курс в Киевском университете театра, кино и телевидения. Молодые люди иначе мыслят, другого хотят, по-другому видят. И я тоже учусь у них.
– Приходилось ли вам отказываться от ролей?
– Часто. Бывает плохой сценарий, плохой режиссер, но если есть роль, то можно браться. А что такое роль? Роль – это судьба человека. Конечно, если фильм получится, это хорошо – его посмотрит больше зрителей. Но для артиста самое важное – роль. Если ее нет, я не соглашаюсь.
– Хватает ли вам времени ходить в другие театры?
– Да. Я посмотрел “Маскарад” в Театре Вахтангова, в Москве. Лермонтова поставил Римас Туминас. Я в восторге. Завтра я пойду на “Дядю Ваню” этого же театра с Маковецким, – они сыграют у вас в БДТ. Я когда-то тоже играл Ивана Петровича Войницкого. Хочу посмотреть, как это в современном театре выглядит.
– Кроме Войницкого вы сыграли и короля Лира, и Эдипа... Есть еще какие-то знаковые роли, которые вы хотели бы исполнить?
– Я жду вот это... без слов. Хочу попробовать, можно ли лицом, глазами, пластикой, походкой все передать.
– Отар Иоселиани уже закончил съемки фильма “Шантрапа”?
– Да, он мне как раз вчера звонил из Парижа. Но у меня там маленькая роль. Чего-то он там наговорил мне... Достоверно, говорит. Или это похвальба, или... Надо посмотреть кино. Мы Иоселиани пригласили в Киев на международный кинофестиваль. В прошлом году прошел первый. Питер Гринуэй был на нем “изюминкой”. На 1000 мест в нашем театре был мастер-класс. Часа четыре его не отпускали, молодежь засыпала вопросами.
– Вы снимались у Муратовой, Иоселиани – это режиссеры первой величины. Есть кто-то еще, у кого вы мечтаете бы сняться?
– Я работал и с Ежи Гоффманом, с Кшиштофом Занусси – мне повезло в этом смысле. С кем бы мечтал... я не могу сказать. Артисту полагается мечтать о Гамлете, а у меня такого никогда не было. Я всегда ждал, что режиссер увидит что-то во мне, о чем я и сам не знаю. Когда-то Петр Наумович Фоменко сказал: “Я должен в Александринке ставить «Бориса Годунова», если здоровье позволит. Вы не согласились бы сыграть Годунова?” Мне было невероятно приятно! Это же потрясающий режиссер. А еще у меня сын артист, а в тот момент со мной была жена. Я бы не осмелился такое сказать, а она сразу стала намекать: “А у нас еще есть сын...” Жаль, что не состоялась эта работа. Я, кстати, хотел Фоменко пригласить поставить “Пер Гюнта” Ибсена. Он говорит: “О, это серьезнейшее произведение – это итог всей жизни”. Я знаю балеты на музыку Грига, а в драме “Пер Гюнта” нигде не видел. Интересно, кстати, что молодые режиссеры готовы браться за это произведение с ходу, не раздумывая.
Вообще, мне повезло, что я снялся у замечательных режиссеров – Дмитрия Месхиева, Тиграна Кеосаяна, Киры Муратовой, Владимира Бортко, Павла Чухрая. Кроме трудолюбия и таланта актеру очень важно везение. Пруха, как говорят.
Кстати, я в “Своих” не хотел сниматься. Приехал в Псков, дали мне винтовку. Болото, комары, Хабенский... Он, Гармаш и Евланов, смотрю, по болотам этим скачут, будто там родились. А я стою с винчестером и думаю: “Что ты тут делаешь?” Я уже хотел смыться. “Водитель для Веры” мы снимали в Севастополе. Представляете: тут 8 градусов, а там – 28. Я там генерала играл, это же красота, машина тебя возит... а тут болото! И где-то на седьмой день снимают сцену, в фильме она финальная. Месхиев говорит: “Ну что, посмотрим, что там наш Сильвестр Сталлонович наиграл?” Я в монитор на съемках уже лет 15 не смотрю – мне не нравится, как я там выгляжу. Я стою в сторонке, а вся группа сидит, смотрит. А потом вдруг Месхиев говорит: “Ну что, поаплодируем Сильвестру Сталлоновичу за сцену?” И все зааплодировали. Я думаю: “Нет, надо остаться”.
– А вы никогда не думали о том, чтобы самому сесть в режиссерское кресло?
– Нет, я не снимаю и спектакли не ставлю. Это другая профессия. Когда-то потрясающий русский артист Михаил Ульянов, сняв фильм “Самый последний день”, сидел грустный. Я говорю: “Ты чего такой грустный?” Он отвечает: “Чтобы снимать кино, нужно иметь талант режиссера. А я не хочу пополнять когорту бездарных кинорежиссеров”. Это я помню всю жизнь. Может быть, я когда-нибудь поставлю для малой сцены что-то такое лирическое...
– В каком-то из ваших интервью я прочитал, будто вы считаете, что кино интереснее театра. Это действительно так?
– Нет, что вы! Наверное, меня не поняли. В театре – шикарная драматургия, там есть Шекспир и Чехов, на них можно учиться. А потом все достижения, все, что ты придумал, ты приносишь в кино. И кино эксплуатирует то, что ты создал в театре. Конечно, большинство зрителей не видело спектаклей, но ты-то знаешь, что ты уже был в подобной ситуации, уже что-то похожее играл. Театр в этом смысле – как станок для балерины. Если она утром не встанет за станок, вечером она упадет.
– Есть расхожая фраза о том, что хороший артист отличается от плохого только тем, что у плохого есть три штампа, а у хорошего – триста.
– Есть такое мнение. Но я бы еще добавил, что одни живут на штампах, а другие ищут.
– Кира Муратова не приглашала вас в свой последний фильм?
– Нет. Я все время пытаюсь транслировать важную мысль, когда, например, даю интервью: я очень хотел бы еще раз встретиться и поработать с Кирой Муратовой.
/ Константин Федоров /
