“Вот вы в Петербурге, на берегу Невы, ждете, когда же наступит ночь, а она все не наступает. Рядом с тобой кто-то начинает петь, и, поверьте, мне тоже отчего-то хочется затянуть эту песню, не понимая слов…” – такую вот “открытку на память” о Петербурге сохранил Бегбедер.
– Ваша автобиографическая книга сильно отличается от прежних романов Фредерика Бегбедера, любителя эпатажа.
– Да. Но это не значит, что раньше я специально добивался: давайте я вас шокирую. Просто так писалось. И вообще, не имеет смысла писать, если ты не стремишься раздвинуть границы доступного, нарушить каноны, правила. Мне неинтересно писать книги, которые всех устраивают, всем удобны. И, кстати, как читатель я предпочитаю книги, будоражащие общественное мнение, вроде “Лолиты” Набокова или “Тропика Рака” Генри Миллера.
– Да уж, судя по вашим романам, вы любите нарушать правила – “Французский роман” появился после выходки, в результате которой вы попали в кутузку. Вы были в гневе от того, как обращаются с заключенными во Франции...
– Да, я был в гневе. И это, кстати, хороший для меня стимул для творчества. У меня ведь нет никакого воображения, и я всего лишь описываю действительность. Ну, разве что пробую писать предложения покрасивей. Одну книгу я написал, потому что меня достали походы по ночным клубам, другую – в обиде на жену, которая оставила меня. Ну а “99 франков”, понятно, оттого, что я возненавидел рекламный бизнес, в котором варился в течение 10 лет. Так что я бы сказал, что во мне рождается какая-то писательская энергия от внутреннего мятежа, от того, что не принимаю мир, в котором живу. И получается – пусть я буду выглядеть честолюбивым, – я пишу потому, что думаю, как уродлив мир, и пишу, чтобы сделать этот мир лучше.
– Ну, вот вы показали правосудие по-французски. Что-то изменилось?
– Когда вышла книга, меня вызвали в Министерство внутренних дел Франции. Я испугался, что меня опять отправят в тюрьму, но обошлось. Меня принял советник министра, который сказал, что с учетом реакции общественности на мою книгу постановили смягчить систему предварительного заключения во Франции. Пока все остается по-прежнему, но я надеюсь, что чиновники сдержат слово.
– И часто слово написанное оказывает воздействие на реальность?
– Похоже, что да. Один мой любимый французский писатель уверяет, что все, что написано, – сбывается. Если вы помните, главный герой “99 франков” Октав пишет книгу, чтобы его уволили из рекламного агентства. И я даже не мог представить, что именно это произойдет со мной. Но так случилось – спустя полтора месяца после того, как мой босс получил книгу, меня уволили.
– Но ведь к счастью же…
– Да уж, я теперь и представить себе не могу, каково это – работать на кого-то. Я сейчас свободен и могу заниматься, чем хочу и когда хочу.
– В прежних романах герои, как мухи, бьются в пустоте сегодняшнего дня.
– Да, мои герои жили пустой жизнью, наполненной лишь поиском удовольствий, гедонизмом, в мире, в котором отсутствуют большие идеи и от скуки жизни способны отвлечь только наркотики. И это страшно. Но надо бороться не с самими наркотиками, а с болезнью, причинами, которые заставляют людей принимать всевозможные вещества.
– Так каковы причины отсутствия творческого потенциала в людях?
– Не знаю. Прежде я думал, что во всем виноваты политики, или банкиры, или промышленники, которые управляют миром. А сейчас, я думаю, это не так. Никто не управляет миром. Мир только крутится. Столетия назад мы имели королей, в двадцатом веке мы имели диктаторов, на которых мы могли показать: “Вот кто ответственен за то, что мы несчастны”. Сейчас все сложнее – нет какого-то одного конкретного человека, который делает нас несчастными. Мне кажется, главная проблема в том, что если раньше люди молились Богу, то теперь они сами хотят быть богами. СМИ, реклама – все это подавляет в нас личность, предлагая общие клише. Поэтому я так люблю читать: когда вы читаете, вы “снимаете” свой собственный фильм или совершаете воображаемое путешествие. Когда вы смотрите телевизор или идете в кино, вы получаете готовый продукт, сделанный за вас, и вы должны его только “употребить”, не прилагая никаких усилий. Поэтому я все время говорю людям: “Выключите телевизор и читайте”.
– Оказавшись в тюремной камере наедине с самим собой, вы обратились к собственному прошлому, в результате чего возник “Французский роман”…
– Не только собственному. Сначала я хотел просто рассказать о том, как я на два дня загремел в тюрьму, а получился рассказ о прадеде, убитом в 1915 году “за родину”, о дедах, один из которых побывал в плену во время Второй мировой войны, а другой, хоть и из несколько странных побуждений, но прятал у себя в доме еврейскую семью от фашистов. О моих родителях, о моем детстве, в котором я застал еще ту Францию, какой она была и сто лет назад. И в итоге получилось, что я написал о своей стране. А все потому, что, оказавшись в замкнутом пространстве, я сбежал в собственное детство, вспомнив себя маленьким мальчиком, который идет по пляжу вместе с дедом. Нельзя отрекаться от своего прошлого. Идея в том, что наше прошлое – это и есть наше будущее, потому что мы все оттуда. И вопрос, который меня интересует: что нам готовит наше прошлое? Меня это волнует, потому что у меня есть дочь Хлоя, которая смысл моей жизни и которой мне хочется передать какие-то ценности, объяснить, что такое жизнь.
– Как отреагировали родственники на книгу, ведь она достаточно откровенна?
– Перед тем как передать рукопись издателям, я дал ее почитать своим близким – брату, отцу и матери. И сказал им, что они могут что-то изменить. Брат стал меня убеждать: неправда, что он пытался убить меня шарами для игры в петанк. Я с ним долго спорил, и в конце концов он согласился со мной, но уточнил, что это были всего лишь пластиковые шары, а не металлические. Я пообещал ему этот момент исправить, но… не исправил.
– Он не обиделся?
– Да нет, все-таки его очень тронул мой рассказ о нем. Маму моя книга очень взволновала. Она даже несколько разозлилась – ее задело, когда я написал, что она принесла себя в жертву ради меня и брата. Но я так ощущал, да и сейчас испытываю вину перед ней за то, что ей пришлось много работать, чтобы нас воспитать. Но она убеждала меня, что все было не так, что воспитывать нас ей было только в удовольствие. И все же мама ничего не исправила в книге. А насчет отца… Не уверен, что он внимательно ее прочел. Вообще не знаю, прочел ли он хоть одну из моих книг. Единственное, что он попросил исправить в рукописи – свой вес. У меня было написано, что после развода он поправился на 60 килограммов, а он уточнил, что только на 50.
– Наверняка “Французский роман” обескуражит ваших поклонников. Вернее, поклонников “99 франков”.
– Ну, наверное. Но я ведь не обязан постоянно писать подобное “99 франкам”. Спешу успокоить – следующая книга будет позлее.
